Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы
И заиграет
яркий день;
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета,
Забудет мир меня; но ты
Придешь ли, дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной
И думать: он меня любил,
Он мне единой посвятил
Рассвет печальный
жизни бурной!..
Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг...
От природы была она характера смешливого, веселого и миролюбивого, но от беспрерывных несчастий и неудач она до того яростно стала желать и требовать, чтобы все жили в мире и радости и не смели жить иначе, что самый легкий диссонанс в
жизни, самая малейшая неудача стали приводить ее тотчас же чуть не в исступление, и она в один миг, после самых
ярких надежд и фантазий, начинала клясть судьбу, рвать и метать все, что ни попадало под руку, и колотиться головой об стену.
Если это подтверждалось, он шел домой с гордостью, с трепетным волнением и долго ночью втайне готовил себя на завтра. Самые скучные, необходимые занятия не казались ему сухи, а только необходимы: они входили глубже в основу, в ткань
жизни; мысли, наблюдения, явления не складывались, молча и небрежно, в архив памяти, а придавали
яркую краску каждому дню.
Как таблица на каменной скрижали, была начертана открыто всем и каждому
жизнь старого Штольца, и под ней больше подразумевать было нечего. Но мать, своими песнями и нежным шепотом, потом княжеский, разнохарактерный дом, далее университет, книги и свет — все это отводило Андрея от прямой, начертанной отцом колеи; русская
жизнь рисовала свои невидимые узоры и из бесцветной таблицы делала
яркую, широкую картину.
Утро было прекрасное: опрятные, веселые дома с садиками, вид краснолицых, красноруких, налитых пивом, весело работающих немецких служанок и
яркое солнце веселили сердце; но чем ближе они подходили к водам, тем чаще встречались больные, и вид их казался еще плачевнее среди обычных условий благоустроенной немецкой
жизни.
Занятия его и хозяйством и книгой, в которой должны были быть изложены основания нового хозяйства, не были оставлены им; но как прежде эти занятия и мысли показались ему малы и ничтожны в сравнении с мраком, покрывшим всю
жизнь, так точно неважны и малы они казались теперь в сравнении с тою облитою
ярким светом счастья предстоящею
жизнью.
Жизнь очень похожа на Варвару, некрасивую, пестро одетую и — неумную. Наряжаясь в
яркие слова, в стихи, она, в сущности, хочет только сильного человека, который приласкал бы и оплодотворил ее. Он вспомнил, с какой смешной гордостью рассказывала Варвара про обыск у нее Лидии и Алине, вспомнил припев дяди Миши...
В первый раз в
жизни случилось мне провести последний день старого года как-то иначе, непохоже ни на что прежнее. Я обедал в этот день у японских вельмож! Слушайте же, если вам не скучно, подробный рассказ обо всем, что я видел вчера. Не берусь одевать все вчерашние картины и сцены в их оригинальный и
яркий колорит. Обещаю одно: верное, до добродушия, сказание о том, как мы провели вчерашний день.
Может быть,
ярче и жарче колорита, более грез поэзии и побольше
жизни, незнакомой нам всем, европейцам,
жизни своеобычной: и нашел, что здесь танцуют, и много танцуют, спят тоже много и краснеют всего, что похоже на свое.
В народной
жизни эта особенная стихия нашла себе
яркое, я бы даже сказал, гениальное выражение в хлыстовстве.
Видишь ли, Вера, как прекрасна страсть, что даже один след ее кладет
яркую печать на всю
жизнь, и люди не решаются сознаться в правде — то есть что любви уже нет, что они были в чаду, не заметили, прозевали ее, упиваясь, и что потом вся
жизнь их окрашена в те великолепные цвета, которыми горела страсть!..
У ней глаза горели, как звезды, страстью. Ничего злого и холодного в них, никакой тревоги, тоски; одно счастье глядело лучами
яркого света. В груди, в руках, в плечах, во всей фигуре струилась и играла полная, здоровая
жизнь и сила.
Роскошный дворец со множеством комнат и всевозможных уютных уголков сверкал разноцветными лампами. Только танцевальный зал был освещен
ярким белым светом. Собралась вся прожигающая
жизнь Москва, от дворянства до купечества.
Но вот что слишком немногими испытано, что очаровательность, которую всему дает любовь, вовсе не должна, по — настоящему, быть мимолетным явлением в
жизни человека, что этот
яркий свет
жизни не должен озарять только эпоху искания, стремления, назовем хотя так: ухаживания, или сватания, нет, что эта эпоха по — настоящему должна быть только зарею, милою, прекрасною, но предшественницею дня, в котором несравненно больше и света и теплоты, чем в его предшественнице, свет и теплота которого долго, очень долго растут, все растут, и особенно теплота очень долго растет, далеко за полдень все еще растет.
Быть может, когда-нибудь другой художник, после смерти страдальца, стряхнет пыль с этих листов и с благочестием издаст этот архитектурный мартиролог, за которым прошла и изныла сильная
жизнь, мгновенно освещенная
ярким светом и затертая, раздавленная потом, попавшись между царем-фельдфебелем, крепостными сенаторами и министрами-писцами.
Да, чем дальше подвигаюсь я в описании этой поры моей
жизни, тем тяжелее и труднее становится оно для меня. Редко, редко между воспоминаниями за это время нахожу я минуты истинного теплого чувства, так ярко и постоянно освещавшего начало моей
жизни. Мне невольно хочется пробежать скорее пустыню отрочества и достигнуть той счастливой поры, когда снова истинно нежное, благородное чувство дружбы
ярким светом озарило конец этого возраста и положило начало новой, исполненной прелести и поэзии, поре юности.
Трофимов. Варя боится, а вдруг мы полюбим друг друга, и целые дни не отходит от нас. Она своей узкой головой не может понять, что мы выше любви. Обойти то мелкое и призрачное, что мешает быть свободным и счастливым, — вот цель и смысл нашей
жизни. Вперед! Мы идем неудержимо к
яркой звезде, которая горит там вдали! Вперед! Не отставай, друзья!
Я вспоминаю
яркий образ разрыва и раскола в русской
жизни.
Не только тем изумительна
жизнь наша, что в ней так плодовит и жирен пласт всякой скотской дряни, но тем, что сквозь этот пласт все-таки победно прорастает
яркое, здоровое и творческое, растет доброе — человечье, возбуждая несокрушимую надежду на возрождение наше к
жизни светлой, человеческой.
Привалов перебирал все мельчайшие подробности своей семейной
жизни, которых раньше не мог понять, — они теперь осветились
ярким, беспощадным светом…
Если этого общения не существует, если между ребенком и природой нет никакой непосредственной и живой связи, которая помогла бы первому заинтересоваться великою тайною вселенской
жизни, то и самые
яркие и разнообразные картины не разбудят его равнодушия.
На всем моем долгом веку я не встречал русского эмигранта, который по прошествии более двадцати лет
жизни на чужбине (и так полной всяких испытаний и воздействий окружающей среды) остался бы столь
ярким образцом московской интеллигенции 30-х годов на барско-бытовой почве.
«За границу»-Липецкие знакомства-Беготня по Парижу-Вырубов-Возвращение в Латинский квартал-Театры Наполеоно III-Французкая комедия-Французкие драматурги-Русские в Париже-Привлекательность Парижа-Литтре-Мои кредиторы не дремали-Работа в газетах-Сансон-Театральные профессора-Театральная критика-Гамбетта-Рикур-Наполеон III-Шнейдер-Онегин-В Лондоне-Английские манеры-Нормандия-Возвращение в Париж-"Жертва вечерняя"-Разнообразие парижской жизни-Гамбетта-Гамбетта, Рошфор, Фавр-Тьер-Французские литераторы-Лабуле-Сорбонна-Тэн-Повальное жуирство-О русских эмигрантах-Газетные мастера-Опять Лондон-Лондонская громадина-Луи Блан-Блан и Марлей-Джордж Элиот-Милль-Дизраэли-Спенсер-Театральный мир Лондона-Английские актеры-Контрасты мировой культуры-В Лондоне все ярче-Английское искусство-Английские увеселения-На континент
Новый роман Гончарова (с которым я лично познакомился только летом следующего, 1870, года в Берлине) захватывал меня в чтении больше, чем я ожидал сам. Может быть, оттого, что я так долго был на чужбине (с января 1867 года) и русская
жизнь в обстановке волжской природы, среди которой я сам родился, получала в моем воображении
яркие краски и рельефы.
Как это часто бывает, в Герцене человек, быть может, в некоторых смыслах стоял не на одной высоте с талантом, умом и идеями. Ведь то же можно сказать о таком его современнике, как Виктор Гюго и в полной мере о Тургеневе. И в эти последние месяцы его
жизни у него не было и никакой подходящей среды, того «ambiente», как говорят итальянцы, которая выставляла бы его, как фигуру во весь рост, ставила его в полное,
яркое освещение.
Самым
ярким пятном исполнения вышла игра Васильева. Он был"вылитый"гарнизонный офицер из кантонистов. Его фигура, тон, говор, движения, подергиванье плечами, короткое отплевыванье вбок при курении — все это была сама
жизнь. Играл он свою роль с большой охотой, и ничего лучшего никакой автор, даже и избалованный, не мог бы желать и требовать.
До сих пор в моей памяти всплывает полная
яркого света и пестрых красок та узкая улица, покрытая сверху парусинным завесом, где бьется пульс городской
жизни, и собор, и прогулка, и отдельные дома с их восточным внутренним двориком, и неизбежная арена боя быков, где знакомые испанцы взапуски указывали моим коллегам-французам всех знаменитых красавиц. Там национальная"мантилья"еще царила, и только некоторые модницы надевали общеевропейские шляпки.
Русская
жизнь представляет еще более
яркие примеры такой кажущейся непоследовательности.
Уже в период довольно сознательной моей
жизни случился довольно
яркий эпизод этого рода.
Эта минута полной уверенности осталась навсегда ярко освещенным островком моей душевной
жизни. Многое, что этому предшествовало и что следовало за этим, затянулось глубокими туманами. А островок стоит, далекий, но
яркий…
Он приводил в восхищение «областников» и «украинофилов» и мог внезапно разразиться
яркой и эффектной статьей, в которой доказывал, что «централизация» — закон
жизни, а областная литература обречена на умирание.
Это была одна из
ярких минут моей
жизни.
С тех пор как пала Иудея, Римская империя разделилась и потонула в бесчисленных ордах варваров, основались новые царства, водворилась готическая тьма средневековья с гимнами небу и стонами еретиков; опять засверкала из-под развалин античная
жизнь, прошумела реформация; целые поколения косила Тридцатилетняя война,
ярким костром вспыхнула Великая революция и разлилась по Европе пламенем наполеоновских войн…
Жизнь Александрова пройдет
ярче, красивее, богаче, разнообразнее и пестрее.
Раздался второй звонок. Он, простившись с княжной, уселся в вагон с радужными мечтами о будущем.
Яркими, веселыми красками рисовало оно ему возвращение в Россию, обладание любимой женщиной, тихую, беспечальную, счастливую
жизнь.
За чаем началась между друзьями задушевная беседа о пережитом, передуманном и перечувствованном в долгие годы разлуки. Рассказ Карнеева, прожившего эти три года прежней однообразной
жизнью труженика науки, вдали от общества, от мира, полного соблазнов, не представлял из себя ничего выдающегося, не заключал в себе ни одного из тех романических эпизодов, которые
яркими алмазами украшают воспоминания юности.
Все черты ее еще молодого лица дышали энергией, надломленной
жизнью, или скорее приближающейся смертью, на близость которой красноречиво указывал ее
яркий чахоточный румянец.
Как и всегда, с самого детства, ему чудилась за
яркой вечерней зарей какая-то таинственная, светозарная
жизнь.
Ночь была полна глубокой тишиной, и темнота ее казалась бархатной и теплой. Но тайная творческая
жизнь чуялась в бессонном воздухе, в спокойствии невидимых деревьев, в запахе земли. Ромашов шел, не видя дороги, и ему все представлялось, что вот-вот кто-то могучий, властный и ласковый дохнет ему в лицо жарким дыханием. И бы-ла у него в душе ревнивая грусть по его прежним, детским, таким
ярким и невозвратимым вёснам, тихая беззлобная зависть к своему чистому, нежному прошлому…
В смертной казни мы имеем самый
яркий пример перехода государства за допустимые пределы, ибо
жизнь человеческая не принадлежит государству, она принадлежит Богу.
И затем Егор Егорыч со свойственной ему энергией принялся в
ярких красках описывать многострадальную, по его выражению,
жизнь отца Василия.
На кладбище было пусто и тихо. Только
яркое солнце по-прежнему весело играло на крестах монастырского храма и некоторых надгробных памятников, внося
жизнь в это царство смерти и далеко не гармонируя ни с печальным видом ряда могил, ни с настроением одиноко сидевшей на скамье Хвостовой, в душе которой были тоже и смерть, и могила.
Там были счастливые люди, которые говорили об
яркой и полной
жизни; она еще несколько минут назад была с ними, опьяненная мечтами об этой
жизни, в которой е м у не было места. Она даже не заметила его ухода, а кто знает, какими долгими показались ему эти минуты одинокого горя…
Они глухи на страстные призывы грешной
жизни и идут по грустному пути долга так же спокойно, как и по пути самого
яркого личного счастья.
Но это уже была не просьба о милостыне и не жалкий вопль, заглушаемый шумом улицы. В ней было все то, что было и прежде, когда под ее влиянием лицо Петра искажалось и он бежал от фортепиано, не в силах бороться с ее разъедающей болью. Теперь он одолел ее в своей душе и побеждал души этой толпы глубиной и ужасом жизненной правды… Это была тьма на фоне
яркого света, напоминание о горе среди полноты счастливой
жизни…
Среди
яркой и оживленной мелодии, счастливой и свободной, как степной ветер, и как он, беззаботной среди пестрого и широкого гула
жизни, среди то грустного, то величавого напева народной песни все чаще, все настойчивее и сильнее прорывалась какая-то за душу хватающая нота.
— В
жизнь мою не видывала такого самого обыкновенного бала, — ядовито проговорила подле самой Юлии Михайловны одна дама, очевидно с желанием быть услышанною. Эта дама была лет сорока, плотная и нарумяненная, в
ярком шелковом платье; в городе ее почти все знали, но никто не принимал. Была она вдова статского советника, оставившего ей деревянный дом и скудный пенсион, но жила хорошо и держала лошадей. Юлии Михайловне, месяца два назад, сделала визит первая, но та не приняла ее.
Как хохол, он говорил о людях беззлобно, считая всех виноватыми в дурном устройстве
жизни, но вера в новую
жизнь была у него не так горяча, как у Андрея, и не так
ярка.
В Петербурге все шло как-то совсем не так, как мне хотелось и о чем я мечтал. Было серо, очень мало было
ярких переживаний, мало кипения
жизни. Товарищи студенты были совсем не такие, каких я ждал. Печерников становился мне прямо неприятен.
Когда какая-нибудь была возможность, я шел в оперу. В то время опера была для меня не просто эстетическим удовольствием и отдыхом. Это была вторая
жизнь,
яркая и углубленная. Состав певцов Петербургской императорской оперы был в то время исключительный: Мельников, Стравинский, Карякин, Прянишников, Славина, Мравина, Сионицкая; в 1887, кажется, году прибавились Фигнер и Медея Мей, Яковлев, Тартаков.